Друзья мои - армейские радисты

лирическая повесть

 

(окончание)

 

 

ПРОЩАЙТЕ, СТАРИКИ!..

 

Лето промелькнуло.

Мы вернулись на зимние квартиры. Те же казармы стояли под теми же соснами. Во всех помещениях были видны следы недавнего ремонта. На дорожках ярко синели подкрашенные урны. Но это были те же самые урны на тех же самых поворотах дорожек. Изменилось ли что? Пожалуй, изменились мы сами. Мы были уже не те, какими около года назад пришли сюда впервые...

Осень. Бешеный темп летней жизни сменился размеренностью караульной службы, нарядов, подготовки технике к зиме. Казалось, повинны в этом однообразии скука и уныние зачастивших дождей. И лишь старослужащих не смущало это низкое хмурое небо. Они походили на птиц, которые ждут известного сигнала. Прозвучит это «пора» и они поднимутся на крыло, присоединятся к другим стаям, и направятся в далёкие края, оставив позади себя холод, неприветливость осенних болот и лесов.

Все помыслы старослужащих, все их разговоры были теперь связаны с будущим. Оно должно было вот-вот наступить. В этих разговорах, за шутками, сквозило радостное нетерпение, и едва уловимая тревога: как-то там всё сложится?.. Скрытая тревога стариков передавалась и нам. Но она была совсем иного рода. Они уходили, мы – оставались. Как-то нам будет без них? Ведь больше не придётся рассчитывать на их помощь в иную минуту. И тут невольно приходили на память такие случившиеся минуты, оценить которые наступала пора...

На следующее утро после того, как приказ о демобилизации был напечатан в газетах, ни Лобановский, ни Жеребцов не поднялись на физзарядку. Лобановский оторвал всклокоченную рыжую голову от подушки, мутными глазами взглянул на Кулинича, зевнул и повернулся на другой бок. В топовзводе и во взводе разведки со стариками творилось то же самое.

Кулинич был зол, приказ о демобилизации касался и его. Вообще, последние дни он ходил сам не свой. До недавнего времени младший сержант регулярно получал письма, подписанные красивым почерком. Кто-нибудь из нас, услышав от почтальона: «Кулиничу! Из Нежина!» норовил перехватить конверт. Позже конверт отдавали хозяину со словами: «Вам письмо, товарищ младший сержант. Опять из Нежина...» От этих слов строгий Кулинич внезапно краснел, хотя в Нежине, собственно, жили и его родители. Выхватив письмо из чужих рук, он спешил в укромный угол или в каптёрку.

Как-то было замечено, что письма с аккуратным почерком на конверте больше не поступают. За спиной Кулинича это обстоятельство обсуждалось горячо. Почукаев считал, что понапрасну горевать нечего, что в Нежине не одна девушка живёт с красивым почерком, и что если поискать, как следует, то можно найти такую – закачаешься. Многие поддерживали Почукаева. Но все эти споры, исполненные сочувствия, ничем не могли помочь самому Кулиничу.

И вот сейчас младший сержант, процедив что-то сквозь зубы в сторону Лобановского и Жеребцова, вывел взвод на улицу... Вместо обычной пятикилометровой пробежки, в то утро мы покрыли что-то около десяти. Кулинич ничего не хотел слышать. Хмурый, с плотно сжатыми губами, он бежал рядом со строем. Вернувшись в казарму, мы были готовы изрубить обоих сачков в лапшу. Но наше намерение быстро угасло, когда мы увидели, что все койки заправлены, а лейтенант Аношин тихо и мирно беседует с Жеребцовым и Лобановским.

Днём Почукаев подшивал дембельный подворотничок к гимнастёрке Валерки. У Тольки это получалось лучше, чем у кого бы то ни было.

Первухин надраил сапоги Жеребцова и теперь показывал всем свою работу.

Васька, довольный, сидит на табуретке в одной нижней рубахе, поставив босые ноги на подставленную портянку. Портянка новая, чиста, как бинт из индивидуального пакета.

– Молодец, Первухин – боец два уха, пошёл на пост – отморозил хвост! – декламирует Жеребцов.

– Василий, конь ты водовозный, – говорит ему Витька, – не уж-то наденешь такие?..

– Для того и начищены.

– Небось, сам бы надраил, так не надел бы. В руках бы понёс. До самой Воркуты...

– Уел, болтун, уел. Прямо с потрохами уел. Пойду босиком.

Лобановский стоит рядом с Почукаевым. Смотрит, как тот орудует иглой.

– Придёшь домой, – говорит ему Толька, – переоденешься в штатское, отметишь приезд, а дальше что?

– Лягу на кровать, и целый месяц буду плевать в потолок, – лениво отвечает Лобановский.

– А Жеребцов в это время будет в забое. Долбать уголёк...

Дело в том, что Жеребцов списался с какой-то шахтой в Воркуте. Оттуда ему прислали пышное приглашение на фирменном бланке. В приглашении говорилось о том, что Север нуждается в таких крутых парнях, в таких сильных руках, как у Васи Жеребцова. Васька прочёл бумагу несколько раз и тут же отверг все прочие варианты устройства своей судьбы.

– Я его, дурака, зову, – Лобановский посмотрел в сторону Жеребцова, – поехали ко мне. Погостишь месяцок, а там видно будет.

Жеребцов в это время рылся в своём чемодане, обклеенном изнутри яркими вырезками из «Огонька». Казалось, он не слышал слов Лобановского.

– Я к тебе, Лобан, в отпуск приеду. Малость встану на ноги и приеду, – сказал Васька, не отрываясь от своего чемодана.

– Тоже мне дитё... на ногах не стоит, – буркнул Лобановский. Он сунул руки в карманы. – Пойду, прогуляюсь.

Можно было не сомневаться, что он пойдёт на станцию.

Дежурил Саламатин. Теперь уже младший сержант. С отъездом Кулинича, он становился командиром радиоотделения.

Широко расставив мосластые локти, Саламатин слушал чью-то передачу.

Лобановский сел рядом и долго смотрел в висок Саламатина.

– Кто работает? – спросил он, наконец.

– А? – Саламатин приподнял над ухом гарнитуру.

– Кто там?

– Богомолов.

– Будет время, передай привет. Прощальный. От меня, Васьки, Кулинича и Торопова. Всем передай.

Саламатин кивнул. Валерка скучающим взглядом обвёл радиорубку, достал из стола отвертку. Он увидел торчащий винт крепления антенны, встал и завернул его до отказа. Посмотрел по сторонам: чтобы ещё такое завернуть, не нашёл и бросил отвертку в ящик. Она загремела по пустой фанере.

Щёлкнула дверь. Показался Жеребцов. Он увидел Лобановского.

– Ёс твою, и ты здесь! Ох, и надоел ты мне! Три года у меня перед носом крутишься. Глаза бы мои на тебя не глядели, – сказал он, входя и закрывая за собой дверь.

Саламатин перешёл на передачу. Васька оживлённо толкнул его локтём и вопросительно кивнул головой.

– С кем?

– Лузгин это.

– А-а! Харитоша! Ну-ка, ну-ка, дай я, а? Матушка – саламтушка, дай? Где ты остановился?

Саламатин показал ногтём, уступил место.

Васька докончил, принял квитанцию и довольным голосом протянул:

– Узна-ал... – неожиданно он ударил кулаком по передатчику. – Прощай, ящик! Валерка, айда отсюда.

Вечером я заступал в смешанный караул. Стоя на плацу во время развода, я видел в окнах казармы, перечёркнутых дождём, знакомые улыбающиеся лица. Среди них было Васькино и Лобана. Похоже было, что они трепались обо мне. Я корчил им рожи и не заметил, как подошёл дежурный по части майор Павлушко. Мне он ничего не сказал, только сердито погрозил кулаком в сторону окна.

Послезавтра старики должны были уехать в посёлок Лущи. Там формировался состав с отъезжающими демобилизованными близ лежащих воинских частей. Так что я рассчитывал ещё увидеть наших и, может быть, проводить их.

Мой пост – склад ГСМ. Я отстоял смену, отбодрствовал два часа и завалился на общий топчан. Теперь можно было поспать перед следующей сменой. Рядом со мной лежат, тоже ещё не спят, тихо о чём-то переговариваются. Я их не знаю. Они из второго дивизиона.

В соседней комнате начальник караула и кто-то из разводящих играют в шахматы. Дверь чуть приоткрыта. В щель падает свет и доносится задумчивый треск табуреток.

– Рудолин, Рудолин! Вставай, – кто-то дёргает меня за ногу.

– Куда так рано?

– На пост. На пост пора.

– Уже?! Совсем сдурели.

– Давай не шуми. Выходи из караульного.

Со сна я даже не соображаю, что будят меня одного. В потёмках шарю рукой, ищу ремень с подсумком. Засыпая, я его расстегнул.

– Ладно, ладно. Так иди. Потом ремень найдёшь.

Я вышел из караульного.

На улице заметно похолодало. В безоблачном небе луна и звёзды. Льдисто мерцает цинк нового жёлоба водостока под крышей караулки.

У столба с яркой лампой, под которой обычно готовят оружие перед выходом на пост, я вдруг увидел Ваську и Лобана. Я потянулся, зевнул.

– Не спится юному ковбою, разлука с милой парня мучит... Чего припёрлись?

– Всё, Серёга! – весело сказал Васька. Он зачем-то снял шапку, будто хотел показать мне прекрасную работу парикмахера Почукаева.

– Чего всё-то?

– Уезжаем, Серёга, – на бледном лице Лобановского, на его тонких губах появилась усмешка.

– Уезжаете? Когда?

– Прямо сейчас.

– Вы же послезавтра!..

– Ты, значит, недоволен. А мы с Васькой рады, – Валерка толкнул плечом Жеребцова. Васька громко рассмеялся.

– Подосвиданькаться пришли, – сказал он и протянул руку. – Ну, служи – не тужи! Я там твой матрас на своё место перетащил. Дождался. Теперь твой ночной аэродром внизу.

– Спасибо, Вася. А Кулинич? Не с вами?

– Кулинич через денька два повалит. Самостоятельно. Он не все ещё дела Саламатину передал.

Лобановский взял меня за рукав шинели.

– Серёга, там у моей радиостанции тумблер вибратора... Ты замени его. Не жди, когда в конец скиснет.

Теперь на бывшей радиостанции РБМ Лобановского появилась бирка с моей фамилией.

– Хорошо, Лобан. Будет сделано. Писать-то будете, орёлики?

– А как же – ответил Жеребцов. – Как устроимся – сразу.

– А ты, Валерка?

– Постараюсь.

– Посмотрим на ваши старания.

Они повернулись и пошли вверх по тропе. Я смотрел им вслед. Неожиданно Васька обернулся.

– А мы, Серёга, думали, что ты на посту, – крикнул он. – Я даже не собирался идти, да Лобан говорит: «Пошли, пошли». Вот и пришли. Повезло, застали.

– Могли бы прямо и на пост придти – проверить твою службу. Вот было бы грохоту! – сказал Валерка. – Небось, обоих бы перестрелял.

– Ладно тебе! – одёрнул Валерку Жеребцов. – Топай, давай!

Я хотел о чём-то спросить их, но как всегда в таких случаях, не смог вспомнить о чём, и только сказал:

– Вы до станции на машине?

– Да. Почукай с Первухой отпросились. Проводят.

Их уже не было видно. Только скрип подмёрзшего песка.

Я вернулся в караульное. Спящие на топчане разбросали руки-ноги и заняли моё место. Я втиснулся между двумя, толкнул одного, другого, устроился и сразу заснул.

Уже на посту, когда я один расхаживал меж огромных теней цистерн с горючим, я понял: ко мне приходили Лобановский и Жеребцов. Приходили попрощаться – дошло до меня. Могли и не придти. Но пришли. Могли не застать, но застали. А я?.. Хорош гусь. Нечего сказать... «Писать-то будете?». Попрощался называется. Правда, я недолюбливал Валерку, и он знал об этом. Уж кто-кто, а он не поспешит тебя остановить, когда ты делаешь что-то не то. О чём потом очень даже жалеть будешь. Он испытывал странное удовольствие, когда кто-то при нём взял и опростоволосился. Словно зная всё наперёд, только смотрит, бывало, со своей ухмылкой и, наконец, скажет: «Понял? Теперь запомнишь...» И я действительно запоминал, но эта его манера всегда меня заставляла думать о нём плохо... И вдруг Лобан сам пришёл попрощаться и привёл Жеребцова.

...Теперь обоих я, может, никогда не увижу. С этой ясной и жгучей мыслью пришла смутная тоска. О том мире, из которого я ушёл в армию. О том мире, который показался мне сейчас таким ярким и даже праздничным, хотя на самом деле это было не совсем так. Ведь всё-таки обрадовался я тогда (действительно дурак. Нашёл чему радоваться...), когда пришла повестка из военкомата. Но теперь в тот мир возвращались Васька и Лобан, а та моя радость казалась мне теперь ужасно глупой и смешной...

Я подошёл к колючей проволоке. Под ногами белело. Я наступил каблуком, раздался сухой треск молодого льда. Этот звук оборвал мои грустные мысли. « В конце концов, какого чёрта, – подумал я теперь. – Время не стоит на месте. И для меня, и для Тольки Почукаева, и для Саламатина, и для Первухина – для всех, кого я узнал». На душе стало теплее. Неожиданно я почувствовал холод. Он заползал в рукава, под полы шинели, пробираясь к самому телу. Я невольно поёжился и тут же обрадовался этому холоду. Наступала зима – время действительно не стояло на месте. Вот только к дембелю надо будет шапку раздобыть. Поновее... Не в этой же ехать домой...

Вдали, меж деревьев замелькал огонь в руке разводящего. Следом за ним, чуть отстав, шла моя смена и те, кто уже отстоял на своём посту. Вот они приблизились.

– Стой, кто идёт! – крикнул я каким-то чужим голосом.

 

 

 

«САЛАГ ПРИГНАЛИ!..»

 

Почукаева одолели чирии. Видимо, простыл. Они выскакивали на его шее, как маслята в грибной дождь. Какая-то тёмная сила сдвинула Толькину голову чуть вправо и чуть пригнула к правому ефрейторскому погону. Голова оставалась в таком положении, словно приколоченная. И когда Почукаева окликали, он разворачивался, как танк – всем корпусом. Морщась от боли, он повторял:

– Хоть бы насморк. Хоть бы температура. Тогда бы в санчасть. А то хожу, как скульптура...

Доморощенные лекаря затюкали Почукаева своими советами не меньше, чем злополучные фурункулы.

В конце концов, его положили в санчасть. Он отсыпался там ровно девять дней. За это время его здоровые руки отремонтировали все электронагревательные приборы, которыми располагала санчасть. Правда, он взялся за эту работу при условии, что санинструктор Теплов научит его делать уколы. Стричь – умел, чечётку отбивать – умел, теперь новый бзик появился: научиться делать уколы...

В казарму Почукаев вернулся с забинтованной шеей. Голова сидела прямо, но поворачивалась с трудом.

В тот день, когда он вернулся, на нашем этаже стояла гробовая тишина. У окна за столом сидели лейтенант Аношин и Саламатин. Склонившись над бумагами, они составляли план предстоящих занятий. Время от времени Аношин рассеянно постукивал карандашом по столу и смотрел в окно, за которым опять валил липкий сырой снег.

В противоположном конце казармы, у тумбочки с телефоном дневалил Семёнов из топовзвода.

Привалившись спиной к стене, Семёнов достал из ножен штык и задумчиво выковыривал остриём грязь из-под ногтей.

Посреди казармы я с двумя телефонистами перематывали катушки. Больше никого не было. Все остальные авралили на станции – пришёл состав с удобрениями для соседнего совхоза. Мог бы поехать и я, но вечером мне надо было заступать на радиостанцию по графику дежурств.

– Смир-рно! – гаркнул Семёнов, увидев входящего Почукаева. Ногти Семёнов давно почистил, и теперь был рад случаю, который нарушал сонную тишину казармы.

– Вольно, вольно, – тоном уставшего генерала произнёс Толька. Он вяло махнул рукой. – Можете продолжать несение службы.

Почукаев направился к столу, за которым сидели Аношин и Саламатин.

– Товарищ лейтенант, ефрейтор Почукаев прибыл для дальнейшего прохождения службы.

– Поправились? – Аношин посмотрел на шею Толяна.

– Так точно.

– А почему бинт не снят? – недоверчиво спросил лейтенант.

– Да надоело мне там валяться. Даже радио нет. Одни газеты...

– И выписали?

– Уговорил.

– Ладно. Идите помогите, – Аношин кивнул в нашу сторону.

Мы через всю казарму сматывали провод с одной катушки на другую. В тех местах, где изоляция кабеля оказывалась истёртой, – заменяли новой, наращивали куски.

Каждые двадцать метров между двумя проводами вставляли бумажку. По количеству таких бумажек определяли длину всего кабеля. Пустые катушки подкрашивали зелёной краской там, где она облупилась, а красной – писали на боковых щитках номер и количество метров кабеля. Одним словом, славное занятие в непогоду.

– Тихо у вас. Как на кладбище, – умиротворённо заметил Почукаев, присоединившись к нам. Нельзя сказать, чтобы он так уж ретиво принялся помогать. Начал он со свежих воспоминаний о санчасти. О том, как там развлекаются выздоравливающие бездельники. Мы, конечно, развесили уши, перемотка катушек крепко заклинилась. Наконец Почукаев хлопнул рукой по колену.

– Ёс твою, братцы, что ж это мы? Надо бы это дело перекурить.

Возражений не было, и мы направились в курилку.

Уже смеркалось. С разгрузочных работ стали возвращаться. Шумно хлопали двери. В мокрых бушлатах, с лицами, на которых слоем штукатурки лежала серая пыль удобрений, вваливались ребята.

Коридор, курилка, умывальня и туалет наполнились гомоном, криком. Спешили оттащить мокрую одежду в сушилку. Голые по пояс, с шумом, с фырканьем торопились смыть грязь и усталость.

Увидев Почукаева, к нему подскакивали.

– Явился – не запылился!

– Явился. Вы же без меня пропадёте!

– Да брось!

– А то нет?!.

– Почукай!

– А?

– Как шея, Толька?

– На месте шея.

– А башка? Вертится?

– Варит и – ладно!

Кто-то в шутку собирается дать Тольке «леща», уже замахнулся.

– Ну, ты, членовредитель... Попрошу пока не трогать, – Почукаев отводит в сторону занесённую руку.

Дверь из курилки распахнута в коридор. Видно как с приходом ребят оживился Семёнов. Его тормошат.

– Семёнов, ты чего мух не ловишь?

– Я тебе покажу мух!

– Семёнов, давай команду строиться на ужин.

– Рано тебе, Ерёмин, ужинать, – отвечает Семёнов проголодавшемуся, – поди сначала с ушей пыль смахни, – оба довольны, хохочут.

– Вумный ты, Семёнов, как вутка, только вотруби не ешь...

В который раз хлопает в коридоре дверь. На пороге мокрый и грязный Гостюжев из взвода разведки. Сверкают белки глаз, он тяжело дышит. Видать, прыгал через три ступеньки. Потрясая кулаком над головой, как футболист, точно вогнавший мяч в сетку ворот, он орёт на всю казарму:

– Старики, салаг, пригнали! – клич, который когда-то своим неясным смыслом, но устрашающим тоном заставил содрогнуться не одного меня.

Толчея в коридоре стала ещё более оживлённой. Известие всех взбудоражило.

Вода в умывальной, казалось, побежала из кранов быстрее. Она весело, с силой, с глухим дробным звуком ударяла в подставленные ладони и спины.

В курилку вошёл Саламатин.

– Ну, что, старики, слыхали? Наконец-то. Вот и мы дождались...

– Айда, хлопцы, земляков что ли пошукаем? – торопливо докуривая, сказал телефонист Бирюк.

Почукаев, засунув пальцы под ремень, коротким и ловким движением расправил гимнастёрку, подмигнул Саламатину и мне.

– Пошли, ребята. Может, кого в радисты сагитируем. Какого-нибудь оболтуса. Пока у него с перепугу глаза квадратные...